9 декабря День Святого Георгия Победоносца
Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны, не дают право быть пожалованным сим орденом: но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые, и для Нашей воинской службы полезные советы… Сей орден никогда не снимать: ибо заслугами оный приобретается.
(Из статута ордена 1769 года)
Девятое декабря. Туман, седой и влажный, как саван, окутал все. День Георгия Победоносца. День тех, чьи имена выбиты на мраморных плитах, и тех, чьи души всё ещё мечутся на чужбине, нащупывая в кармане потертый крестик на черно-желтой ленте.
Он глядит с почерневших окладов. Георгий. Конь взвился на дыбы, копье нацелено в извивающуюся пасть. А этот змий… Он многолик. То он в остроконечной каске, то в кожанке, то просто в обличье тоски, что точит изнутри. И стоит перед ним всадник — вечный часовой империи, что рухнула. Заступил на пост при Екатерине, что учредила орден, и стоит до сих пор. И будет стоять, пока последний из нас помнит запах полыни на русском поле.
Орден Святого Георгия. Четыре степени. Высочайшая воля: «Никогда не снимать». И не снимали. Снимали погоны, мундиры, спасая жизнь. А этот крест — нет. Он жёг кожу и душу в душном вагоне, уносящем прочь от Родины. Награда за храбрость. А что есть храбрость сейчас? Не согнуться под тяжестью чужого неба?
Для солдата — свой Георгий, оловянный, без эмалей. «Егорий». За ту самую яростную, слепую храбрость, что ценится в окопах выше всех штабных реляций. Высшая солдатская честь. А нынче высшая честь — не расплескать память, как последнюю чарку дешёвого вина.
Чудо о змие… Болтают, будто царевна — это церковь, а змий — язычество. Вздор. Всё куда проще и беспощаднее. Георгий — это русский офицер. Всегда. А змий — это сама гибель, что пожирает города, гусар, души. И молится он не по книжке, а шепчет проклятие, вскидывая шашку на танк или на пулеметное гнездо. И пронзает. Иногда. А чаще — падает наземь, и ветер истории, свистя, развевает листки приказов об его смерти.
И стоит он теперь на всех перепутьях. Конь устал, копье отяжелело. А мы, кавалеры живые и призрачные, смотрим на него из нашего безвременья. Ждем ли мы, когда он наконец поразит гада? Или чудовище давно пожрало всех нас, а мы — лишь тени, бредущие в колонне за его конем, в этом бесконечном, безнадежном беге?
Лев Якутянин (2025)
