Поздний вечер. Камин, правда, живой – головешки розовые, иногда стрельнут. Кресло подо мной скрипит. Кожа старая, морщинистая. Я в ней сижу – как в чужой памяти. Шторы. Бордовые. Тяжелые, сволочи. Когда их вешали, думали – богато. А они как кровь, которая свернулась.
Я сейчас про «Бег». Написал ведь. Всю эту кашу – снег, грязь, конский хвост в лицо. Как наши дерут из России. Генералы без армий, офицеры без подштанников. И одна баба, которая с ума сходит не от войны, а от того, что война кончилась. Страшнее такой тишины ничего нет. Помяните моё слово. Так вот. Сижу. Курю. И думаю: а если бы не побежали? Если бы империя – не победила, нет, я не про победу. Победа – это когда флаги. А я про другое: устояла. Как забор старый. Весь в дырах, кособокий, а стоит.
Тогда бы не было этого бега. Понимаете? Ни Хлудова на парапете – знаете, он там стоит, и глаза у него такие, что лучше бы их не было. Ни Чарноты, который продал георгиевского креста за полбуханки. Ни Серафимы, которая шепчет в пустоту. Ничего бы этого не было. Они остались бы. В мундирах. В Петербурге.
Представляете: Петербург зимой. Не этот ваш совдеповский «Питер», где по Невскому воняет керосином, а настоящий – с цокотом копыт, с бензиновыми «рено», с дамами в горностаях. И они выходят на парад. Кто? Герои? Нет, Господи. Уцелевшие. Это разное, знаете ли. Герой – он или мертвый, или святой. А живой герой – он пьет, икает, жене надоедает.
Вот они живут. Спят. Едят. Ходят в Мариинский. Получают пенсии. И никто не лезет на парапет. Никто не кричит «за Веру» в пустую степь. И что? Хорошо? Я не знаю. Честно, не знаю. Может, еще хуже. Потому что человеку, дураку, нужна катастрофа. Без нее он жиреет. Становится скучным. Начинает мерить жизнь количеством обедов. А в катастрофе – хоть какой-то огонь. Жестокий, дурацкий, но горит.
Может, этот мой придуманный Петербург – не устоявший, а дохлый. Тихий, как склеп. Без выстрелов, без мата, без того, чтобы скакать по степи, сжимая револьвер. А оказались – в Константинополе. И там, в этом вражьем Стамбуле, Хлудов все равно бы рехнулся. Не от одной совести – куда ж без неё. А еще от того, что скучно. От того, что не с кем воевать. От того, что война – это последнее, ради чего ему стоило просыпаться.
Затянулся. Папироса погасла. Ничего не понятно, честное слово. Бегство – оно вроде как позор, а вроде и не позор вовсе. Может, нет в этом никакой морали. Просто – бежали. И всё. И я бы побежал вместе с ними. Наверное. Если бы не расстреляли за дворянскую кровь. Я тушу папиросу. Пепел упал на колено – стряхнул. Кресло опять скрипнуло – обиделось, что я шевелюсь. Камин догорает. Угли серые, как те самые мундиры после Сиваша.
За окном – ничего. Тьма. И в этой тьме, мне кажется, все еще слышно: топот. Много ног. Бегут. Без остановки. Господи, прости их. И меня прости. Я ведь тоже побежал – в бумагу, в этот кабинет, в это кресло, которое помнит чужую спину. Дальше некуда. Вот и всё. Лампу тушить? Погодите. Дай укурю последнюю.
Лев Якутянин
